– Буду, – заулыбался он.

– А я не буду! – сказал тогда я, демонстративно переливая из кастрюли обратно в тарелку и убирая ее в холодильник.

Он как-то мелко, подобострастно задрожал, и тихо-тихо засмеялся:

– Тогда и я не буду.

– Но ведь ты же голоден?

– Нисколько.

– Ну, хорошо, – сказал я примирительно. – А яйца, яйца будешь? Давай зажарим себе яичницу! Я, например, буду три яйца, – добавил я, доставая на этот раз из холодильника массивную пустую сковородку.

Мне почему-то вдруг захотелось сказать ему, этому мальчику, что-нибудь доброе. Нет, не чтобы почувствовать свое превосходство, а теперь, наоборот, чтобы расположить его к себе, ведь он, как и я, был не чужд искусства.

– Знаешь, – сказал я, разбивая первое яйцо, – идея насилия нынче почему-то непопулярна. И я не хочу тебя насиловать. Если ты не любишь яйца или не хочешь тоже три, так ты и скажи, еще не поздно переиграть с куриным супом.

Я криво улыбнулся во весь свой жирный рот, и он прекрасно понял, что я хотел сказать ему.

– Нет-нет, – вежливо засмеялся Саша. – Я тоже буду эту яичницу.

Блеснули какие-то двойные стекла его очков и расчетверились стремящиеся понравиться мне глазки.

И вдруг он затараторил, быстро-быстро. Стал как-то нескладно шутить. Его, как понесло.

– Ой, да как же я домой-то потом дойду с тремя яйцами, такой тяжелый? – затараторил вдруг он. – Там же лед на канале. Вот я иду, а он вдруг треснет подо мной? Нет, лучше уж я поеду на электричке. А хотя там же пути могут быть разобраны. Ну, тогда я перейду на противоположную платформу и сразу туда.

Я смотрел на него с каким-то тайным удивлением, с каким-то благоговением, как на урода, который представлен природой в единственном числе и потому так чудовищно прекрасен.

– А ты читал Бердяева? – спросил его вдруг почему-то я.

– Ненавижу! – радостно выкрикнул он. – Ненавижу и Бердяева, и Достоевского вашего и Толстого! А вот Тургенева, Тургенева обожаю, да, – он почмокал губами, – обожаю. Хотя бы за то, что тот был богат и писал романы.